Что у меня было с Паулсом?

Если в казарамах в незапамятные советские времена было нахимовское училище, то в «Вернисаже» прежде находился клуб автодорожников «Баранка», в котором в пору угарной молодости «лабал» будущий классик жанра Раймонд Паулс. Именно в «Вернисаже» и находился знаменитый «вибратор Паулса» (уж извините за фривольность, но из песни слова не выкинешь).

 

О вибраторе потом, а сперва о букинголтовских казармах. Они открывались помпезно! «Да здравствует Рига! Да здравствует Латвия! Да здравствуют Соединенные Штаты Америки!», — возвышенно декламировал на церемонии открытия г-н Букинголтс на чистом латышском, жизнеутверждающе протянув руку в бурный рижский снегопад. На саму же церемонию был приглашен весь латвийский бомонд, количество которого колебалось о ту пору в пределах 350 человек. Кстати, именно та тусовка стала светским дебютом будущего премьер-министра Андриса Берзиньша — как раз в день открытия востановленных казарм он был вдруг избран мэром города. Он осторожно перемещался среди гостей, на всякий случай запоминал всех и в дальнейшие годы вежливо здоровался с ними. Нет, ну серьезно: вот я господину Берзиньшу до сих пор лично не представлен, но при пересечении на тусовках он всегда первым вежливо со мной здоровается. Я убежден, что это результат того открытия казарм, на котором присутствовал рижский бомонд в полном составе. Натренированный глаз будущего премьера запомнил все эти три с половиной сотен человек, среди которых, так уж исторически сложилось, затесался скромный я.

 

Берзиньш дебютировал достойно, открывая герб города на фронтоне здания. Опасность оголения герба заключалась в том, что полотно могло порваться о края изображения, если его резко рвануть на себя. Примерно об этом и сообщил присутствующим взволнованный мэр. Тем не менее сдергивание материи произошло спокойно, прозвучал городской гимн «Рига димд». После чего г-н Букинголтс срочно и сказал отныне знаменитое: «Да здравствует...» на латышском. Само восстановление казарм действительно потребовало огромного количества душевных сил и материальных затрат, размер коих составил пять миллионов USD. В те годы это был первый долговременный вклад в развитие города (вторым стал «Вернисаж»). В казарамах тут же поселились послы США и Италии, разместилось Посольство Нидерландов. Все 8 000 квадратных метров казарм изначально были заняты серьезными организациями и людьми, у которых много денег.

 

Если проект Сола Букинголтса изначально подразумевал суровую бизнес-основу, то «Вернисаж» был открыт во имя творчества Маэстро — при поддержке его друга детства, миллионера Юлия Круминьша. Однажды, после какой-то очередной пресс-конференции, Паулс поманил меня пальчиком и от души сказал: «Я тут открываю свой пиано-бар! Наконец-то могу спокойно играть в своем месте и никто не укажет на меня пальцем: дескать, вон, лабает только ради денег!» Через несколько дней я зашел в строящийся «Вернисаж». Мимо сновали рабочие в испачканных стройматериалами одеждах, стучали молотки... И среди этого бедлама в дорогущем костюме торжественно стоял хмурый Раймонд Волдемарович, бурчавший: «Я чувствую себя, как в Багдаде!» «Маэстро, так ведь стройка века — прекрасно!» «Вы же видите, что вокруг творится!» После чего Раймонд Волдемарович излил душу: «А тут еще эта ужасная «Вакара зиняс» вдруг написала, что Паулс такой-сякой, строит, видите ли, центр, в котором будут лишь богачи. И еще добавили, будто я специально вокруг «Вернисажа» забор выстраиваю — чтобы простой народ не попал в мой пиано-бар. Слов просто нет!»

 

Далее начался театр! Я тихо промолвил: «А может, не стоило забор строить?» Маэстро закипятился: «А если он необходим? Тут так нарядно, огромные окна во всю стену. Вдруг забежит шпана, разобьет? А забор, кстати — красивый же будет!» Театр продолжался! «Раймонд Волдемарович, не надо, не надо переживать...» «Ну как не переживать? Открываю другую газету, а там пишут, что Паулс организовал на Лиго концерт, на котором игрались «не те» мелодии. Надо, понимаете ли, обязательно именно национальные песни играть. Очень известный человек в интервью сказал. Он, конечно, сделал много хорошего, но, в принципе, надо бы ему... по мозгам однажды дать!» Я понял установку и сказал: «Дадим, дадим, Раймонд Волдемарович. Но все равно не переживайте!» «Вам легко говорить. А вы знаете, что сделали с моим роялем «Стейнвей», который стоит тысячи марок? После концерта в честь Гершвина в Опере кто-то взял и толстым гвоздем процарапал длинную глубокую линию. Причем, с двух сторон! Случайно рояль, кстати, невозможно было повредить: его на ночь закрывали чехлом. Это на сто процентов специально кто-то сделал. Но у меня всегда было так, что тот, кто мне желал зла, плохо кончал...»

 

После этого паулсовский «концерт по заявкам зрителей» завершился на кульминационной ноте: «А эта газета Diena мне всего два яблока дала!» Я пришел в смятение. Какие такие яблоки газета раздает классику жанра? Оказалось, что в Diena критики оценивают последние премьеры по «яблочному» принципу. Если пять яблок нарисовано — отлично, четыре — хорошо, три — так себе, два — плохо. И вот какой-то гад испортил с утра Маэстро настроение, всучив ему всего два яблока! Лишнее потверждение того, что художника действительно любой обидеть может.

 

В конце концов, 1 декабря 1998 года «Вернисаж» открылся. Всем смертям назло! Помещение в тысячу «квадратов» выстроили голландские мастера. Танцплощадка, четыре бара, две лестницы ввысь, на второй этаж. Там тоже были бары. Стены были окрашены в приятный зеленый цвет. А также в голубой и красный. Гремела дискотечная музыка! Из темноты выскочил Паулс, вновь поделившийся сокровенным: «Господи, куда ты пришел? Тут же нет камерной музыки! А вот там наверху проститутки сидят, я их уже всех знаю, они со мной здороваются очень приветливо, как со старым знакомым». Продолжение речи Маэстро перебил грохот рэйва. Это было нечто среднее между грохотом канонады и разбивающейся о плиточный пол трехлитровой банки (именно о плиточный, и именно трехлитровой). В два ночи рэйв сменился чарующими «медленными» мелодиями.

 

Вот тогда-то я и обнаружил «вибратор Паулса». Это было, пожалуй, главное достоинство дискозала — выдвижная колдобина, т.е. небольшая платформа с четырьмя входами. Время от времени, набрав очередную порцию танцующих, она постепенно возносилась на высоту четырех-пяти метров, в определенный момент начиная зверски трястись. Посетители совершенно обалдевали от восторга. Кроме того, что голландское устройство «заводило» танцующего, оно было полезно для здоровья: после того, как я овладел «вибратором Паулса», к утру, натанцевавшись, похудел на 2,5 кг! Я полюбил этот вибратор от всей души. Даже несмотря на то, что именно там я потерял свой первый мобильник (Ericsson, он «стольник» стоил). В дальнейшем мобильники я терял с периодичностью раз в три месяца. Но зато до сих пор в моих ушах звучит песенка Димы Маликова, под которую я оседлывал вибратор: «Звезда моя далекая, Печаль моя высокая, Подари мне, одинокому, свой лучик золотой-золотой».

 

Спустя несколько лет «Вернисаж» был продан, перепрофилирован, все ушло в небытие. Но маэстровский вибратор на всю оставшуюся жизнь стал одним из самых феноменальных символов моей молодости — его забыть невозможно вовеки веков!

 

Как невозможно забыть и прелюдию всей этой истории... Был сентябрьский вечер 1980 года. Мне было тогда восемь лет, когда мама отдала меня музыкальную школу имени Эмиля Дарзиня, где я учился в знаменитом хоре мальчиков под управлением Яниса Эренштрейтса. Помню, на приемном экзамене спел «пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам». И меня, представляете, приняли – я тогда был единственным русским в этом знаменитом коллективе! По вечерам у меня были два музыкальных предмета – сперва сольфеджио, которое я ненавидел, а затем пение, которое обожал. Уроки шли на четвертом этаже школы. В перерыве я спустился на третий этаж школы, изучал фотографи известных выпускников музыкального училища. И вдруг вижу: в конце коридора появился Маэстро. В свитере и с аккордеоном в руках. Уже тогда Раймонд Волдемарович был легендой, которая приближалась ко мне неумолимо. Изо всех сил я понесся на четвертый этаж и ворвался в классную комнату с криком: «Раймонд Паулс идет!!!» Через секунду зашел Паулс – он репетировал тогда с хором. Взглянул на меня, пацана. И обратился к Эренштрейтсу: « У твоих мальчиков действительно хорошие голоса...» После этого на вопрос, что у меня было с Паулсом, я непременно отвечаю: «с Паулсом у меня было все!»